Глава 8
Тем временем, уже через три часа после ареста Брайны, 6-го ноября после полудня, за Леной и Кимом пришел посыльный, захватил чемодан с их вещами, заранее приготовленный Брайной, и вместе с Идой отвел детей в детский приемник на улице Немиге. Это было закрытое учреждение с решетками на окнах и строгим персоналом, а также проходной, где постоянно дежурил вахтер. В здании было предусмотрено всё необходимое для содержания детей: спальни для мальчиков и девочек, учебные и игровые комнаты, столовая, ванная с титанами для подогрева воды; во дворе находилась огороженная площадка для прогулок.
После свободной домашней обстановки режим детского приемника подействовал на Лену и Кима угнетающе. Детей в приемнике было немного. Большинство из них составляли беспризорники и малолетние воришки, часть из которых ежедневно куда-то выбывала, а на их место поступали другие.
Но и таких детей, как Лена и Ким, постепенно становилось всё больше. Они познакомились со своими ровесниками, сестрой и братом Инной и Володей Саприцкими. Именно от Володи Ким впервые услышал, что его родители вовсе не в командировке, а в тюрьме. Озадаченный, он обратился к сестре, и ей пришлось осторожно, в доступной форме, объяснить брату, что произошло, как к этому следует относиться и как вести себя в дальнейшем, чтобы избегать неприятных разговоров на эту тему.
Самым удобным, считала Лена, на вопрос о родителях ссылаться на незнание, и Ким запомнил этот совет навсегда. Хотя смириться с ним ему было непросто уже хотя бы потому, что приходилось выдавать неправду за истину. «Не могло же такое случиться на самом деле, – размышлял Ким, – чтобы хорошие, добрые, самые лучшие на всем свете папа и мама, с которыми было так хорошо жить дома, вдруг стали врагами и оказались в тюрьме. Мы же знаем, что никакие они не враги, они такие же, как мы, а мы ведь не враги. Родители не делали ничего плохого, и об этом знают много других людей. Поэтому маму и папу должны скоро отпустить, и они сразу приедут за нами. Ведь не может неправда быть сильнее правды! Так всегда говорил папа. Но если я стану утверждать, что не знаю, кто мои родители, только потому, что их плохие люди ни за что посадили в тюрьму, это означает, что неправда иногда может быть нужнее и сильнее правды. Лена уверена, что правда о родителях принесет нам с ней только вред!»
Так детское сознание Кима усваивало первые уроки реальной советской политической грамоты, фальшивость которой с течением времени многократно подтвердилась его жизненным опытом.
День проходил за днём, но только одна Ида навещала детей с неизменными гостинцами. Ей повезло устроиться уборщицей на хлебозаводе, этим она обеспечила себя не только небольшим постоянным заработком, но главное – за ней осталась комната Гершонов, угроза выселения миновала, а это было куда больше, чем удача.
В начале декабря пришло распоряжение об отправке в специальный детдом на Украине группы из 7 детей. В ней оказались Гершоны и Саприцкие. Все четверо собрали свои нехитрые пожитки, отправились вместе с сопровождающими на вокзал и погрузились в поезд Москва-Киев. Паровоз загудел, застучали колеса, навсегда увозя детей от родного дома в неизвестную новую жизнь, без родителей и родных. Беззаботное детство разом кончилось, наступила пора вынужденной ранней самостоятельной борьбы за существование.
На следующий день поезд подошел к станции Шпола. Это и был их пункт назначения. Прибывших уже поджидали две конные повозки.
Через час с небольшим они подъехали к небольшому селу с названием «Дарьевка», а оттуда по узкой грунтовой дорожке направились к небольшому лесному массиву, расположенному невдалеке. Когда повозки проехали по мосту через ров и оказались в гуще деревьев, стало ясно, что это вовсе не лесок, а старый заброшенный парк, в котором ещё сохранились остатки скульптур, беседки, мостики, дорожки. На обширной поляне посредине парка возвышался несколько обветшалый, но всё ещё красивый двухэтажный дом с колоннами, большими окнами и длинным балконом. Вокруг располагались несколько одноэтажных зданий. Даже унылая дождливая погода и по- осеннему голые деревья не могли испортить впечатления красоты и торжественности этого чудесного уголка природы, который неожиданно предстал перед глазами вновьприбывших. Когда-то, до революции, это была усадьба знатного и богатого украинского магната, разорённая, но чудом уцелевшая во времена гражданской войны.
После знакомства и регистрации директор детского дома ознакомил новичков с основными и подсобными помещениями и постройками. В главном корпусе первый этаж занимали учебные классы, библиотека, клуб, санчасть. Второй этаж, разделенный на две части, был отведен под спальни с раздельными санузлами и большими умывальными помещениями для мальчиков и девочек. Столовая и кухня располагались в отдельном корпусе. Там же находились канцелярия, кабинет директора, склады. Напротив главного корпуса, на краю поляны, виднелись хозяйственные постройки: конюшня, свинарник, курятник, сараи.
Упомянул директор и о бане, а также огороде и садах, урожай которых поступает в столовую и используется для обеспечения воспитанников едой. Вначале было непонятно, о каких воспитанниках идёт речь, но из дальнейшего разговора выяснилось, что ещё совсем недавно здесь была детская трудовая колония для беспризорников и трудных подростков. Всё подсобное хозяйство под руководством взрослых обслуживалось самими колонистами. Почти всех их теперь перевели в другие места, а колонию переименовали в специальный детский дом, сохранив при этом прежний коллектив воспитателей и обслуживающего персонала.
После бани, медицинского осмотра и обеда новеньких разместили по палатам. Лена поселилась в уютной, светлой, хорошо обставленной комнате вместе с четырьмя другими девочками-старшеклассницами. Киму досталось место в большом помещении с выходом на балкон, где стояло попарно больше трёх десятков кроватей с одной тумбочкой и одним проходом на каждую пару. В течении нескольких дней в этой спальне разместилось около тридцати мальчиков в возрасте от семи до десяти лет. Вместе с ними, якобы для поддержания порядка, поселили шестерых бывших колонистов, подростков лет по 13-15. Это была сплоченная группа во главе с вожаком по фамилии Гринько, которого они называли «Гриня».
Началась детдомовская жизнь, подчинённая строгому распорядку. Помимо школьных занятий детям ежедневно полагалось два часа посвящать полезному физическому труду. Это правило соблюдалось неукоснительно, только виды труда менялись в зависимости от времени года и нужд детского дома.
Как-то на прополке овощей Ким сорвал вместо сорняков несколько стебельков моркови и тут же получил строгое замечание. В оправдание он заявил, что всегда жил в городе и потому с деревенской работой не знаком. Воспитательница переглянулась со своей подругой, и Ким услышал, как она сказала: «Ишь, вражьи дети, ничего-то они не умеют, ничего-то не знают! Но мы вас отучим от барских привычек!». Не поняв в тот момент, как это к нему относится, Ким явственно ощутил враждебность этих слов, и они навсегда запечатлелись в его памяти.
Кормили в детдоме неплохо, четыре раза в день. Но при этом полдник, когда дети получали что-нибудь особо вкусное – фрукты, булочки с джемом, компот, а иногда даже несколько конфет – часто использовался в воспитательных целях. Именно во время полдника провинившихся в чём-либо не пускали в столовую, а вместо этого направляли в кабинет директора на «проработку». А там порой не ограничивались только строгими словами, но для большей доходчивости чувствительно прикладывались гибким прутиком к мягкому месту.
Через несколько дней после того, как в спальне Кима больше не осталось свободных кроватей, произошло знаменательное событие, усложнившее его существование.
В тот вечер дежурный воспитатель, обычно сидевший после отбоя в коридоре, куда-то отлучился. Гриня выставил в коридоре своего подручного из числа подростков для объявления тревоги при необходимости, а затем включил свет и громко скомандовал: «Всем подняться и встать у своих кроватей! Мы будем играть в интересную игру, и для этого нам нужно познакомиться поближе. Сейчас каждый из вас должен назвать свое имя, национальность и место, откуда прибыл сюда. Мы всех запишем, а потом я расскажу, как будем играть».
Дети начали галдеть, выполняя приказание, а помощники Грини обходили ряды с карандашом и бумагой в руках. Ким кричал, подпрыгивая, как все вокруг: «Я еврей Ким из Минска!».
Когда перепись закончилась, Гриня приказал всем замолчать и продолжил свою речь. Он сообщил малышам, что отныне в детдоме для них будут действовать две власти: власть директора и воспитателей, которую он назвал властью «легавых», и власть подпольная, «блатных пацанов». Приказания «легавых» каждый из мальчишек, как сумеет, может вообще не выполнять, увиливать от них или выполнять частично, но всё, что потребуют «пацаны», выполнить нужно обязательно – это блатной закон. И каждого его нарушителя ждет суровое наказание.
«Пацанами» Гриня провозгласил себя и свою группу из шести бывших колонистов. Все они, по его словам, заслужили это звание тем, что знакомы с блатными порядками, отбывая свой срок в колонии. Остальные жильцы этой «хаты» являются «жлобами» и обязаны подчиняться «пацанам». Из «жлобов» в «пацаны» со временем могут перейти русские, украинцы, белорусы и нацмены (т.е. представители национальных меньшинств), которые своими делами докажут, что достойны этого. Все правила этой «игры», заключил Гриня, являются строго секретными, и тот, кто выдаст тайну «легавым» или любому постороннему человеку, будет считаться предателем – «сексотом», которому не будет покоя ни днём, ни ночью.
Поначалу Киму даже понравилось участвовать в такой необычной, таинственной игре, но так как ему были не совсем понятны правила перехода из «жлобов» в «пацаны», он решился задать Грине уточняющий вопрос: почему тот не упомянул евреев среди других «жлобов».
«Жиды никогда не будут «пацанами!», – резко отреагировал Гриня, и, как по команде, вдруг оживились и загалдели остальные «пацаны». Кривляясь и нарочито картавя, они наперебой выкрикивали оскорбления в адрес евреев-жидов, обзывая их продажными иудами, жадными, хитрыми, злыми, ненасытными кровопийцами, трусами и предателями, т.е. не людьми, а ненасытными паразитами, которых надо давить безо всякой жалости и сожаления.
Ким просто опешил от этого неожиданного яростного потока злобных, обидных и пугающих выражений, впервые обрушившихся на него только за то, что его угораздило родиться в еврейской семье. Он чувствовал глубокую обиду и унижение от этих гнусных оскорблений не только за себя, но и за своих родителей, родственников, знакомых, совершенно не понимая, почему их национальность вызывает такую ненависть, клевету, злобу.
Сосед Кима по койке оказался более осведомленным мальчиком. Шёпотом он сообщил Киму, что, по мнению его мамы, плохие, неграмотные и недостойные люди просто завидуют евреям, поэтому от злости выдумывают про них всякие глупости. Мама мальчика советовала ему твёрдо знать и помнить, что они говорят неправду, и держаться от них подальше. Правда, на вопрос Кима, что именно вызывает зависть таких людей к евреям, сосед ответить не смог.
Теперь, когда стало ясно, кто такой Гриня и его друзья, предложенная ими игра в «пацанов и жлобов» потеряла всякую привлекательность. Однако страх перед группой грубых и сильных старших мальчишек заставил малышей подчиниться их власти. А она проявилась уже на следующее утро после провозглашения Гриней новых порядков в подпольном мальчишеском сообществе.
Все «пацаны» выбрали себе из числа «жлобов» помощников, которые отныне были обязаны каждое утро после подъёма застилать им кровати и убирать вместо них помещение, когда по официальному графику, составленному воспитателем, наступала их очередь.
Ежедневно три очередных малолетних «жлоба» должны были приносить Грине «дань» – самую лакомую часть своего полдника для вечернего пира, который Гриня регулярно устраивал для своих приближенных. После пира «пацаны» обычно заставляли кого-либо из начитанных «жлобов» развлекать их сказками и другими занятными историями. Или затевали между собой обмен скабрезными анекдотами на интимные или антиеврейские темы, изобилующие нецензурными выражениями.
Случаи малейшего неповиновения «жлобов» карались оперативно и жестоко, без снисхождения. Одним из наиболее легких наказаний считалась «тёмная», когда ночью спящую жертву накрывали одеялом и колотили как попало в несколько рук, заглушая её крики подушкой.
Куда более серьезной и «зрелищной» карой был «велосипед». Когда «приговорённый» засыпал, между пальцами ног ему закладывали скомканные бумажки или ватку и поджигали их. Несчастный во сне начинал дёргать ногами под дружный смех наблюдавших за этим палачей. Обычно такая экзекуция заканчивалась для жертвы ожогами первой или второй степени.
Иногда садистская фантазия «пацанов» разыгрывалась вплоть до применения изощрённых пыток, таких, например, как лишение сна, когда мучители, сменяя друг друга, не позволяли заснуть провинившемуся «жлобу», доводя его почти до обморочного состояния. Или заставляли очередную жертву часами держать руки поднятыми вверх. Во всех случаях процедура наказания обязательно заканчивалась клятвой наказанного никогда больше не нарушать «законы блатных пацанов» и никому не рассказывать о том, как с ним поступили.
Страх перед опасностью попасть в число очередных жертв заставлял запуганных детей задабривать своих угнетателей лестью и различными подношениями, приучал к угодничеству и двуличию, парализуя желание протестовать. По этой причине и Ким боялся рассказывать Лене о том, что происходит в их спальне по ночам, но от внимания сестры всё же не ускользнули напряженность и нервозность в его поведении.
Обеспокоенная Лена стала чаще приглашать брата в свою комнату, старалась его подбодрить и развеселить. Киму доставляли особую душевную радость минуты, проведенные в обществе Лены и её подруг. Сидя на диванчике, он увлечённо вслушивался в их разговоры о школе, прочитанных книгах, писателях, поэтах, кинофильмах, артистах. Яркие, интересные высказывания лениных подруг вызывали желание самому учиться и читать как можно больше, чтобы судить обо всём на свете так же, как эти умные девушки.
Ленина компания из пяти одноклассниц была на редкость дружной и сплоченной. Воспитанные, умные, начитанные, они хорошо ладили между собой, проявляя такт и терпимость в быту, помогая в учебе, утешая и поддерживая друг друга. Все они успешно учились в выпускном 7-м классе, активно участвовали в самодеятельности, были на хорошем счету у дирекции. У четырех из них тут же, в детдоме, были младшие братья: три первоклассника и один пятиклассник.
Ким дружил с одним из них – Володей Саприцким. Они сидели в классе за одной партой, оба очень любили читать книги, гулять по парку, им нравилось наблюдать за изменениями в природе, слушать пение птиц. Часто без свидетелей они обсуждали судьбу своих родителей и вынужденные взаимоотношения с «пацанами».
Лена и Ким в Дарьевском детском доме. 1938 г.
В начале марта неожиданно, без предупреждения, племянников проведала тетя Геня. Опасаясь нежелательных последствий из-за общения с опасными родственниками, за что уже поплатился своим местом работы дядя Геннадий, она не известила о своем визите дирекцию детдома, а незаметно прошла пешком из Дарьевки в парк и попросила гуляющих там детей вызвать Лену.
То-то было удивления и радости от этой неожиданной и такой желанной встречи! О судьбе своей сестры и её мужа Йошки Гершона Геня, увы, ничего нового не знала. Она просто была очень рада увидеть Лену и Кима живыми и здоровыми, передала им приветы и самые лучшие пожелания от всех родственников, оставила большой пакет с гостинцами и заторопилась обратно в Шполу, чтобы успеть на попутный поезд.
Приближалось время отбоя, раскрывать хорошо упакованную посылку было уже некогда. Лена хотела незаметно пронести её в комнату, накрыв плащом, но кто- то всё же выследил её. После отбоя Гриня вызвал Кима в свой угол и бесцеремонно заявил, что «пацаны» знают о посылке и решили ее «слямзить». Киму поручалось завтра же узнать, что находится в посылке и где её прячет Лена. «Если поможешь нам, получишь свою долю, а если «слегавишь», – пригрозил Гриня, – получишь всё, что положено сексоту». Нахальство и подлость такого предложения возмутили Кима, но угроза была нешуточная, поэтому пришлось дать Грине своё согласие, одновременно приняв твёрдое решение во что бы то ни стало спасти от него посылку.
На другой день в школе он попросил Володю вызвать Лену в парк на большой перемене и коротко сообщил ей о готовящейся краже и своей вынужденной роли в этом деле, что больше всего удивило и встревожило Лену. Она попросила объяснений. Пришлось рассказать ей всё о тайнах «пацанов», взяв с неё клятву о молчании. Оказалось, Лена и её подруги уже кое-что знали об этом, но она не ожидала, что всё настолько серьезно.
Когда вечером Ким зашел в комнату Лены якобы для разведки, девушки ознакомили его с планом обмана наглых воришек. Почти все сладости были заранее извлечены из посылки и хорошенько спрятаны. Остались лишь два небольших кулька с леденцами и печеньем. В освободившуюся коробку уложили бывшие в употреблении обувь, юбки, жакеты. Киму поручили доложить Грине, что в посылке оказалась в основном одежда, а лакомств совсем немного. Рассудили, что это сообщение обезопасит Кима от подозрений и нежелательных последствий, а кража, если и состоится, то потери будут минимальными, так как подержанные вещи воров вряд ли заинтересуют.
Обеспокоенные и возмущённые тем, что малыши, в том числе их братья, страдают от диктата наглых колонистов, девушки решили при первом же удобном случае привлечь внимание персонала к тому, что творится в младшей группе мальчиков, а Киму поручили регулярно сообщать им о действиях колонистов.
Вечером Гриня получил от Кима сведения о посылке и месте её хранения. На следующий день во время обеда кража совершилась, но из коробки исчезли только сладости. Лена сообщила об этом воспитателю, тот пытался отыскать пропажу, но тщетно.
Поздно ночью Кима разбудили. Оказалось, Гриня выделил ему долю: немного леденцов и печенья. «Доля твоя малая, потому что в натуре там были одни тряпки, а полезного всего два кулька, да и то почти пустые. А ты, хоть и жидок, но жлоб правильный, всё было, как ты сказал!»
Шайку Грини удалось провести, команда Лены торжествовала. Авторитет Кима у «пацанов» вырос, он мог больше не опасаться стать объектом их ночных развлечений. А месяца два спустя диктатуре «пацанов» и вовсе настал конец. Но произошло это не само собой, а в результате драматического события, в котором приняла участие и команда Лены.
Один из «жлобов», мальчишка лет 9-ти, не сумел вынести с полдника то, что в тот день был якобы обязан отдать Грине. Дежурный воспитатель заметил это и заставил мальчика съесть припрятанное у него на глазах. Ночью штрафнику устроили «велосипед». На этот раз исполнители перестарались, т.к. силой удерживали проснувшегося мальчика на кровати, не давая ему сбросить горящие между пальцами ног фитили. В результате сильного ожога на ногах образовались волдыри, поднялась температура, пострадавшего поместили в санчасть. На вопросы врача мальчик невразумительно лепетал, что попал ногами в костёр, когда хотел его перепрыгнуть.
В санчасти производили уборку две подруги Лены. Через Кима и Лену им стала известна настоящая причина ожога, и они по секрету рассказали об этом врачу. Врач доложил директору, и тому не составило большого труда добиться полного подробного признания несчастного мальчика.
Всю группу бывших колонистов перевели на первый этаж, а для охраны малышей было решено установить у их комнаты постоянный пост ночного дежурного. Пока подыскивали человека на это место, вернулся из санчасти подлечившийся главный герой происшествия.
Следующей же ночью после его возвращения в спальне появились все «пацаны» во главе с Гриней. Они проникли через балкон, забравшись на него по водосточной трубе.
Заперев дверь табуреткой, подростки разбудили спавших детей, велели всем подняться и не раскрывать рта.
Гриня объявил, что «жлоб», раскрывший «легавым» тайну общества «блатных пацанов», объявляется «сексо- том» и сейчас у всех на глазах получит то, что ему за это полагается. «Пацаны» уложили «сексота» вместе с матрацем на пол и дружно помочились на него.
Затем два «пацана» с помощью полотенца стали медленно сдавливать ему шею. Когда мальчишка на мгновение потерял сознание, петлю ослабили, и он пришел в себя. По команде Грини этот прием повторялся трижды. Дети с ужасом наблюдали за происходящим. «Сексот» не кричал, он только тихо плакал, всхлипывал и хрипел. Но когда его стали заставлять есть землю из какой-то грязной миски, мальчишка не выдержал и зарыдал во весь голос. И тогда сразу хором заревели, закричали, завыли дикими голосами все подневольные зрители этой пытки.
«Пацаны» не на шутку перепугались – такого эффекта они не ожидали. Гурьбой, как крысы, кинулись они на балкон и вмиг исчезли. На крик, который, возможно, услышали даже в Дарьевке, сбежались все находившиеся поблизости сотрудники детдома. То, что они увидели и услышали от детей, оказалось для них полной неожиданностью.
«Пацаны» всю ночь прятались в парке. Утром их привели и закрыли, как арестантов, в одном из складских помещений. Через несколько дней четверых, что помладше, куда-то отправили, но Гриня и ещё двое бывших колонистов остались в качестве подсобных рабочих на хозяйственном дворе.
В главном корпусе они больше не появлялись, но временами продолжали по старой памяти заставлять послушных им «жлобов» красть в садах яблоки и орехи, а на окрестных колхозных полях – горох, земляные груши или молодую картошку. Не забывали «пацаны» и собирать с малышей дань праздничными лакомствами. Так продолжалось более двух лет, пока однажды в драке Гриня не ударил ножом пионервожатого. Сразу после этого случая он скрылся и в детдоме больше не появлялся.
После ликвидации режима «блатных пацанов» обстановка в комнате младших школьников стала обычной для разношерстного мальчишеского сообщества: были и горячие споры, и короткие стычки, и хныканье, и слезы обиженных, и спонтанные всеобщие бои подушками, сопровождаемые взрывами необъяснимого веселья. Но при этом никто больше не опасался проснуться от ударов или ожогов. Дети стали веселее выглядеть и лучше учиться.
А Лену, несмотря на школьные успехи и поддержку верных подруг, постоянно тяготила неизвестность о судьбе родителей и собственное вынужденное бездействие. Впрочем, все девушки в её комнате были точно в таком же положении. Никто не знал даже, куда можно обращаться с подобными вопросами.
В редких коротких письмах тети Гени по-прежнему были лишь приветы от родных, ненавязчивые добрые советы, иногда Лена обнаруживала там рубль-другой, но никаких желанных вестей о родителях. Тоскуя по ним, уединившись, дети вспоминали свои поступки и слова из прежней жизни, капризы, даже грубости, и Лена, обняв Кима, неизменно повторяла, как заклинание: «Мы с тобой должны очень, очень сильно желать, чтобы наши папочка и мамочка в этом году вернулись домой и забрали нас отсюда! Мы с тобой больше никогда, никогда не огорчим их своим поведением, будем послушными, станем им во всём помогать, только бы они приехали за нами!»
Дети продолжали искренне верить, что их родители арестованы по ошибке; у них не было ни малейшего основания предполагать, что отца уже вовсе нет на этом свете, а мама сейчас далеко-далеко, за колючей проволокой.
Лена и Ким (крайние справа) в группе воспитанников Дарьевского детского дома. 1940 г.
Начиная с осени 1937 года во вновь организованом специальном Дарьевском детском доме Шполянского района Киевской области находилось более 150 детей «врагов народа» в возрасте от 7 до 14 лет, прибывших из разных уголков страны. Соответственно подготовленные учителя, воспитатели, и обслуживающий персонал настойчиво внедряли в детей чувство веры в советскую власть, любви и преданности вождю народов товарищу Сталину и при этом не забывали повторять официальную формулу «дети за родителей не отвечают», полагая, что воспитанники нуждаются в подобном утешении. Дети не сомневались, что их родители невиновны и арестованы по ошибке. Но они также понимали, что об этом следует молчать.